Александр
Шишкин-Хокусай
«Чтобы человек не включил только животную реакцию, столкнувшись с непривычным, его нужно сфокусировать на том, что перед ним нечто неагрессивное и нестрашное – всего лишь паблик-арт, искусство».
27 августа Балтийский филиал Государственного музея изобразительных искусств им. А.С. Пушкина (ГЦСИ Калининград) представил паблик-арт инсталляцию Александра Шишкина-Хокусая «Нереальная реальность». Это серия из одиннадцати фанерных объектов, установленных во дворах и на пустырях квартала казармы «Кронпринц» – территории современного Октябрьского района Калининграда, исторического росгартенского треугольника. Локация выбрана не случайно: ткань района неоднородна и представляет собой наслоение архитектуры немецкого, советского и постсоветского периодов.

Мы поговорили с художником, чтобы узнать, насколько его работы сайт-специфичны, и как обычно на инсталляции реагируют местные жители.
сайт-специфичны
Предметно-ориентированное искусство (site-specific art) — направление в искусстве, реализующее художественные задачи для существования их в определённом месте. Как правило, художники работающие в этом направлении, учитывают местоположение при планировании и создании художественного произведения. Работы в этом направлении могут в себя включать следующие направления: скульптура, живопись, граффити, инсталляции и другие виды искусства. Создаваемые в рамках направления произведения могут располагаться в городских районах и природных ландшафтах/
Александр Шишкин-Хокусай
Петербургский художник и сценограф
Многократный лауреат театральной премии «Золотая Маска», один из экспонентов павильона России на Венецианской биеннале в 2019 году. Оформляет спектакли на главных театральных площадках Москвы и Санкт-Петербурга. Плоские фигуры возникли в результате многолетней работы художника над театральными декорациями: по словам Шишкина, он начинал размышления над каждым спектаклем с того, что вырезал и расставлял фигурки в масштабе 1:20 внутри макета сцены. Крошечная фигурка превратилась для художника в тот модуль, от которого можно строить любое пространство. Нарисованные черным маркером, а потом вырезанные из фанеры персонажи довольно быстро стали популярными.
— И первый вопрос, с которого хочется начать. В этот раз получилось так, что место, для которого вы готовили скульптуры, вы видели только на фотографиях. Насколько для создания скульптур важно непосредственно самому оказаться в локации, где будут ваши работы? Или они настолько адаптивны, что их можно вписать в почти любое пространство?

Обычно я очень внимательно отношусь к месту, где будет тот или иной объект: объекты скульптуры в состоянии любое пространство превратить в некое новое пространство, изменить это место. В данном случае я воспроизвел опыт ковидного локдауна, который мы все сейчас пережили. Мы работали каким-то другим способом, включили другую степень ассоциации в общении с пространством, подключили некие трансцендентные системы. Проще говоря — мы теперь многое делаем дистанционно, и пытаемся чувствовать не материально, а совсем другим способом. В этом смысле инсталляция в Калининграде мне была очень любопытна. Я действительно не помню Калининград, я был там давно. Поэтому исключительно через фотографии пытался включиться в пространство и контекст.

Но скульптуры и весь проект были придуманы конкретно под эту локацию. Я работал с фотопанорамами Кронпринца, в которые я уже на компьютере вставил скульптуры. То есть сначала я создал некую виртуальную реальность мест, где будут стоять работы, а затем использовал в скульптурах элементы, отражающие этот мир, само окружение. Это было сделано для того, чтобы максимально сыграть в иллюзию моего непосредственного участия и пребывания в этом месте.
В принципе, я уже давно играю с фейком. Скульптуры из фанеры, которые я делаю, они суть природа фейка. Фанера — музыка «под фанеру», песни «под фанеру». Это некий суррогат скульптуры, плоская деревянная скульптура, нарисованная скульптура — это иллюзия. А в данном случае, это иллюзия в квадрате, в кубе. Эта скульптура еще и отображает некую реальность, которая была установлена, но эта реальность существует не буквально сейчас, а в тот момент, когда были сделаны фотографии. То есть, прошло уже какое-то время. Они еще как бы накопили некий временной момент, зафиксировали прошлое.

Важная идея моей работы - я стараюсь делать максимально нематериальные вещи. То есть, это чистая идея, которая почти ничего не стоит. Мы ее печатаем, и она с одной стороны должна выглядеть очень материально и объективно, но в то же время - это почти просто картонка, фанера. Этот парадокс в искусстве меня это очень занимает.

Unreal Reality
Проект «Нереальная реальность» подразумевает взаимодействие с локальным сообществом – активизацию интереса к месту проживания и истории развития района.
Google-карта с месторасположением скульптур Шишкина-Хокусая в Калининграде
«Я стараюсь делать максимально нематериальные вещи, то есть, это чистая идея, которая почти ничего не стоит».
— Ваши работы наследуют знаки окружающей среды. Скажите, с чем вам искренне интереснее работать — природными ландшафтами или городскими?
Я выбираю и городские, и природные ландшафты по одному принципу: это самостоятельные органические среды. Городские руины, заброшенный дом, сильно обжитая квартира - в них уже свои, внутренние, сверхбытовые связи, они уже не контролируются человеческим фактором. Как только пространство выходит из-под управления человека, попадает в свою собственную стихию и переходит в неиспользуемое метафизическое пространство, оно становится природным. Лес – это, разумеется, квинтэссенция такого состояния.
Важный момент в моей практике — это путешествие. Первый выход из студии-мастерской на лестничную клетку. Ты покидаешь свое внутренне пространство со своим объектом искусства и мнением, и выходишь в чужеродное. Это необязательно эстетическое пространство, — красивый лес, лужайка или дом. Важно то, что ты покидаешь привычное пространство и попадаешь в какое-то неожиданное для себя новое место, которое через твою скульптуру ты как бы узнаешь, маркируешь, масштабируешь и ставишь подпись. Это близко к паблик-арту, стрит-арту и просто вандализму, когда мы разрушаем своим вмешательством какую-то привычную ситуацию.
Фото: Денис Туголуков
— Скульптуры выходят из уютного пространства мастерской и оказываются на улице. Вам важно, чтобы эти работы увидели жители, прохожие? Насколько вам это важно?
Самим работам мало что важно, а вот мне — да. Хотя, Ансельм Кифер как-то сказал, что, когда он делает какую-то вещь в своей студии довольно долго, и она не получается, не нравится ему, он выносит ее на улицу, где она оказывается в агрессивной для нее среде. И это вносит в работу новое качество.

Я тоже обращал на это внимание. Выход из комфорта важен не только для меня, когда я наблюдаю, как мои работы меняют пространство, но и для самих работ. Они начинают накапливать актив, опыт, который бы не получили, находясь в доме, на стене или в музее, где транслировали бы исключительно руку художника.
Но проект «Нереальная реальность» в Калининграде, связан еще и с документацией: с фотографированием, видео. С одной стороны, мне действительно не обязательны зрители: иногда продуктом может являться фотография. В современном мире социальные сети стали своеобразными выставочными пространствами, активными суррогатами музея, и поэтому документ фактически является ценностью, ради чего делается то или иное путешествие. Но порой фотография фиксирует композицию в урезанном контексте и не может передать все, только ты один можешь видеть живую ситуацию, в которой выставлена работа. Идет снег, дождь — театр природы, который ежеминутно меняется, трансформируя саму работу, но передать это невозможно, и это вызывает фрустрацию.
— В нашем проекте фрустрации не будет. Жители Калининграда и района Кронпринц всё-таки увидят работы в той среде, для которой они были сделаны. Отклик точно будет.
Я уже делал работы в рамках паблик-арта для уличных фестивалей, куда приходили люди, жители. Однажды я делал в своем садовом обществе скульптуру в пожарном водоеме, которая простояла год с лишним. Люди ходили вокруг и контактировали с ней каждый день. Она не претендовала на статус памятника культуры и постоянного объекта, а оставалась в рамках моей традиции как нечто временное, незначительное, бедное, сделанная из того, что может быть сломано и утрачено. Но никто не закидал ее камнями. Я думал, что зимой легко будет подойти и сломать, повредить, но ничего не произошло. Она сохранилась.

С другой стороны, когда я выставлял свою первую инсталляцию в питерском дворе в рамках паблик-арт проекта «Арт Проспект» (2011-2012), она простояла всего один день вместо трех: жители попросили демонтировать. Наверное, паблик-арт - это всегда маркер на момент готовности жителей/зрителей смотреть на искусство. В Петербурге конфликт был из-за того, что двор был и общим, и собственностью жильцов одновременно. Часть жильцов была лояльной, другая - начала беспокоиться за своих детей, что работы вызовут у них какие-то неправильные ассоциации. Привели пример, что идя в музей они покупают билет осознанно, им никто ничего не навязывает. А здесь они вынуждены, идя к себе в квартиру, видеть эти объекты, и не могут на них не смотреть. Для них это конфликт.
Нечто похожее происходило в Лондоне. Инсталляция была сделана в частном дворе, интегрированном в общий район. Жители проходили мимо, задавали вопросы. В Лондоне люди в возрасте, более консервативные реагировали более агрессивно.

Мои скульптуры носят некий откровенный, нерегламентированный традициями момент. Они за рамками традиционного усредненного вида, и это вызывает вопросы. Это интересно в качестве социального проекта, и дает мне понять, как и что происходит в данном месте с жителями.

В лесу у моих проектов зрители - животные и птицы. Они тоже взаимодействуют со скульптурами, воспринимают как правило болезненно. У меня был проект для уличных собак, кошек и птиц в городе: я сфотографировал их и сделал в фанере. Они, увидев себя, впадали в ступор — кто-то покусился на их пространство. В общем, и люди, и животные реагируют похожим образом. Никто не готов к несанкционированному изменению привычного пейзажа, места действия. Ко всему нужно привыкнуть, или создать некую официозную ситуацию — официальное открытие памятника или выставки. Тогда люди понимают: это искусство, это кому-то нужно, все в порядке.
— Будто официальное открытие добавляет элемент общественного договора?
Верно. Это как с детьми, играющими в футбол. Мячом они могут разбить окно, и люди против их игры во дворе. Зато на футбольной площадке неподалеку — играйте, как хотите. Все стараются уберечь свой комфорт и привычную ситуацию.
— В этих историях звучат две крайности: люди либо принимают это искусство, либо не принимают. А были истории, когда они пытались внести изменения или как-то взаимодействовать со скульптурами? Были ли интересные случаи?
Не могу припомнить. Как правило я не наблюдаю за инсталляцией, а просто ухожу. Просто оставляю, и они живут своей жизнью. Но можно наблюдать градацию в этих крайностях. У меня есть серия фанерного летнего сада, где стилизованные классические скульптуры, оставленные в убогих дворах, трактуются как украшение — привнесение в городскую среду классического искусства. К этому относятся гораздо лояльнее: просят оставить или поставить ближе к окну. Опять же, относятся к этому утилитарно: как когда картина нужна для того, чтобы закрыть дырку на стене или грязное пятно. Это тоже важный момент. Искусство обретает некое лечебное свойство, и преображает этот неоформленный пруд в дворец, придает ему некое «богатство», когда люди ощущают переход в какой-то новый статус. И это отмечается позитивно.

Текст: Александра Артамонова, Мария Облакова, Лидия Танких
Фото: Денис Туголуков